Глава 6  

Глава 6

Упавшая звезда

В купании принимали участие все, кроме Тиллоттамы. Став женой Даярама, она не в силах была перейти границы старинных правил, хотя любила купаться в море вместе с Даярамом или с итальянками без мужчин. Танцовщица устроилась в глубокой тени под тентом, а остальные шестеро с блаженными физиономиями погрузились в небесную по цвету, прохладную воду. Сима не могла отказать себе в удовольствии нырнуть с вышки и принялась прыгать ласточкой и вертеться в воздухе под одобрительные крики пятерки менее искусных пловцов. Только Леа решила посоревноваться с русской гимнасткой и бросилась с самой высокой площадки.

Сима поднялась, в свою очередь, и обдумывала трюк, встав на конец пружинящей доски. Все остальные уселись на дальнем конце бассейна. Чезаре, не сводивший глаз с Симы, следил за молодой женщиной, медленно покачивавшейся на ярком свету, точно статуэтка из черного дерева и светлой бронзы. Леа тихонько толкнула художника.

— Восхитительно, — шепнул Чезаре, — и в то же время линии ее фигуры кажутся мне какими-то диковатыми.

— Неправда! — шепнула Леа.

— Ну, не так выразился. Не дикими, а неожиданными, и от этого еще более красивыми. Именно так! Неожиданный изгиб тут, впадинка там…

— Наш Чезаре даже забыл прикинуть вайтлс, — заметила Сандра.

— Как бы не так! Давно установил: 34-24-40. При росте сто шестьдесят. Это оригинально!

Сима подпрыгнула, запрокинулась назад и, описав спираль, погрузилась в голубую воду. Сандра подмигнула Чезаре, а Леа послала воздушный поцелуй плывшей к ним Симе. Чезаре, пригнувшись к уху Даярама, что-то шептал ему, темпераментно жестикулируя.



— Они составляют заговор? — шутливо спросила Сима, выходя на желтый, нагретый солнцем камень, обрамлявший бассейн.

— Вовсе нет, — ответила Сандра, — я думаю; что они спорят, кому лепить вашу статую. Посмотрите только на их хищные лица: художники увидели добычу.

— Чезаре — никудышный скульптор, — засмеялась Леа, — но он отличный рисовальщик.

— Скажите им, что моя статуя уже стоит в Москве в Третьяковской картинной галерее… — Сима помедлила и, видя почтительное удивление, отразившееся на подвижных лицах итальянок, закончила: — …и сделана за двадцать лет до моего, рождения.

Итальянки засмеялись, но Сима продолжала серьезно:

— Все находят, что я ее копия, а если повторяется похожий образ — это значит, что таких, как я, много.

— РўРѕРіРґР° можно лишь позавидовать РРѕСЃСЃРёРё! — воскликнула Сандра. — РќРѕ РІС‹ должны обязательно увидеть статую Тиллоттамы работы ее мужа.

— Женщины, может быть, достаточно охладились и нащебетались? — крикнул Чезаре. — Поедем обедать. Синьора Гирина, мы заедем за вашим мужем, и вы присоединитесь к нам?



Сима отказалась. После дневного перерыва она должна была поехать в знаменитую на всю Индию школу танцев.

Гирин встретил Симу в условленном месте на Марк-Драйв, у памятника рыбакам.

— Милый, поедем на океан!

— Там акулищи! Пакость!

— Возьмем в провожатые эту отчаянную пару, Чезаре и Леа. Они с ножами и в аквалангах. Кстати, у меня маленькая победа: я показывала нашу гимнастику в школе танцев, и теперь они пригласили меня выступить по телевизору. — Он поднял ее на руках.

— Иван, это нечестно! И неприлично, все смотрят!

— Ничего подобного, кругом нет ни души.

— Не по-рыцарски. Пользоваться силищей, бросать в воздух! Это унижение свободной женщины! Чувствуешь себя очень маленькой… Ты смеешься надо мной, ну-ка посмотри мне в глаза! Что-то у тебя есть, какая-то хвастушка.

— Угадала. Помнишь мою лекцию у художников? Мои соображения насчет красоты. Оказывается, они совпадают с древней мудростью Индии. Послушай, что отец говорит сыну:

«— Принеси мне из сада плод дерева ниагродхи.

— Вот он, господин.

— Разломи его.

— Разломил, РіРѕСЃРїРѕРґРёРЅ.

— Что ты видишь там?

— Семена, такие мелкие, что почти невидимы.

— Разломи РѕРґРЅРѕ РёР· РЅРёС….

— Я сделал это, господин.

— Что ты видишь в нем?

— Ничего, господин!»

И сказал отец: «Мой сын, вот эта крохотная частица, которую ты не можешь даже воспринять, и есть существо гигантского дерева ниагродхи. Поверь мне, сын, здесь все, что есть в дереве, вся его красота и величие…» Написано это, зорюшка, еще до нашей эры в Чандогье Упанишад. Знай я раньше, обязательно привел бы этот пример, чтобы показать, где скрыто в человеке чувство прекрасного.

По предложению Ивернева чета Гириных поселилась в его маленьком коттедже. Из посольства прибыло требование, чтобы Ивернев отправился в Дели, как только будет в состоянии перенести полет. Освобождаясь от заседаний, Гирин бывал в просторной библиотеке общества по изучению Веданты.

РџРѕ вечерам Рє Иверневу приходили итальянцы Рё Рамамурти СЃ женой. Чезаре СѓРїСЂРѕСЃРёР» РЎРёРјСѓ позировать для портрета. Через РґРІР° РґРЅСЏ Рамамурти тоже принес СЃРІРѕСЋ папку. РћР±Р° художника соревновались РІ быстроте Рё точности набросков. Леа Рё Сандра, чуть-чуть ревнуя Рє увлечению РЎРёРјРѕР№, без конца расспрашивали Ивернева Рё Гирина Рѕ Советской стране. Капитан Каллегари больше слушал, покуривая, Рё время РѕС‚ времени подавал острые реплики, подстрекая людей Рє ожесточенным спорам.

Только РЅР° пятый день Гирин Рё РЎРёРјР° смогли урвать время для поездки РЅР° выставку, РіРґРµ стояла «Апсара» Рамамурти.

Остаток дня Гирин был молчалив настолько, что Сима обеспокоилась. Отвечая на ее расспросы, он разобрался в своем странном состоянии. Гирин вспомнил другую статую на такой же простой подставке, там, где состоялась его встреча с Симой. И с глухой тревогой он подумал о встреченных им прекрасных людях и их отношении к обществу. Анна — и ее трагическая судьба в старой деревне. Лидия Иванова — великолепная балерина и хороший человек. Сандра — и ее неудачная жизнь. Наконец, Тиллоттама. Хотя она спасена из гангстерской трущобы, но как-то ощущается нависшая над ней опасность. Пожалуй, Леа права. Даяраму не следует быть таким самоуверенным. Ему пора понять, что сам он лишь очень слабая защита. Отрешиться от уединения и жить среди друзей в Дели. Идеи о роке, тяготеющем над всесторонне совершенными людьми, возникли уже очень давно. В Древней Элладе люди хорошо понимали, что доброта и красота, не используемые для себя, справедливый ум и поиски правды, — попытки жить по-иному, чем другие, подчиняющиеся угнетению или обманутые, ведут к мучительной жизни, а все эти качества, соединенные вместе, — к неизбежной и скорой гибели. На разных полюсах ойкумены — населенной земли — у индусов и греков — сочли, что боги не любят совершенства, не поняв простой истины, противоречия плохого общественного строя и подлинно хороших людей — провозвестников будущего человечества. В христианской Европе со времен легенд о справедливом короле Артуре считали, что идеальных рыцарей, таких, как Галахэд, бог призывает к себе. Оттого всем людям свойственна грусть при встрече с красотой, оттого и бьются художники всех поколений и рас, чтобы сохранить прекрасное в вечных материалах.

Даярам уже совершил этот подвиг, его «Апсара», юная небесная нимфа, войдет в общечеловеческое искусство Земли. А живая Тиллоттама еще вдохновит людей не на одно произведение.

Но она полностью беззащитна. Ведь закон карает лишь после совершившегося. Иначе нельзя, это верно, и все же такое устройство мира дает все преимущества нападающему, как тигру перед травоядным.

Небывалая в истории народная любовь, тысячи бдительных глаз не уберегли великого нашего Ленина. Здесь народ Индии не сумел защитить своего вождя Махатму Ганди… может быть, еще потому, что истинно любящим людям не придет в голову, что злодей посмеет. А полубезумные фанатики, направляемые искусными в психологии людьми, — они смеют!

Занести руку на девушку, у которой единственная защита — ее красота, найти палача нетрудно.

Вот Сима, за Симу он спокоен. Скромную, как бы незаметную Симу, на самом деле соперничающую с Тиллоттамой, что сразу почувствовали оба художника — индиец и итальянец.

Почему? Да потому, что в нашей стране парализована волчья хватка эгоистических негодяев. Есть еще, разумеется, дрянь, но разгуляться ей труднее, потому что устранена власть денег. И как это хорошо, становится полностью понятно лишь тогда, когда пробудешь какое-то время в гуще далекой от нас жизни.

Накануне своего отъезда Ивернев пригласил Гирина и Чезаре к себе, чтобы поговорить о черной короне.

Трое мужчин уединились в рабочей комнате Ивернева.

Ивернев, теперь уже во всех подробностях, рассказал Чезаре происшедшее в Ленинграде и Москве до и во время визита Дерагази, не скрыв и своей личной трагедии. Суровые слова геолога растрогали художника, и тот, ожесточенно дымя сигаретой, несколько раз пожимал руку Ивернева.

Потом Гирин изложил факты и догадки, касающиеся серых кристаллов, разъяснив, что после похищения камней в Ленинграде те, которые вставлены в корону, остались единственными, могущими послужить науке.

— Допустим, что ваши предположения верны, — прищурился от дыма итальянец, — и серые кристаллы действуют на память. Каков же смысл охоты за ними по всему миру, трата больших денег? Что такого необычайно важного, если человек, к голове которого приложат кристалл, потеряет память?

— Вы попали именно на самое важное, — ответил Гирин. — Это и есть суть дела. И, разумеется, недобрая суть, вот почему они действуют тайно. Недоброе всегда секретно. А дело, мне кажется, вот в чем. Создание боевых и рабочих автоматов — очень дорогостоящая вещь. Под рукой же есть дешевые, почти даровые чудеснейшие биологические механизмы — люди. Но человек не автомат…

— Понял, понял, — вскричал, подскакивая, Чезаре, — человек, потерявший память, может стать автоматом!

— Потерявший полностью — никуда не годен, потому что утрачивает и всю свою приспособленность к жизни. Но если эта потеря частичная…

— Да, да, да! Как у Леа! Боже мой, да это же ясно как день, — художник взмахнул обеими руками, — вот почему охотятся за короной. Она может принести громадные деньги!

— Корона может принести немалые деньги и вам, если вы решите ее продать этим «охотникам», — холодно сказал Гирин, — хотя, честно сказать, я уверен, что шайка Дерагази найдет способы избавиться от вас, как только вы покажете им сокровище. Я не собираюсь ни в чем убеждать вас, но я видел этого человека! — Чезаре закивал головой, но, прежде чем он успел что-либо сказать, в раскрытых дверных занавесях показалась Леа.

— Милые мужчины, явилась чета Рамамурти! Тиллоттама будет танцевать! РћРЅР° РІ наряде танцовщицы, только что СЃ выступления РїРѕ телевидению. И СЃ магнитофоном. Пойдемте скорее!

— Пойдемте, — улыбнулся Гирин, — пусть синьор Пирелли не торопится с решением. Оно будет для него очень ответственным, и хотелось бы узнать его в окончательном виде. — Сима бросилась навстречу Гирину.

— Иван, сейчас мы увидим танцы Тиллоттамы, как хорошо! — Она взяла его под руку и крепко прижалась щекой к плечу.

Тиллоттаму не смутила теснота комнаты. Наоборот, ее движения, как бы сжатые в тесном пространстве, приобрели упругость, силу и быстроту, еще не виданные зрителями. Магнитофон рассыпал трудноуловимую для европейца вязь двойных ритмов, рассеченную протяжными, дрожащими нотами струнных инструментов.

РЎРёРјР°, волнуясь Рё затаив дыхание, следила Р·Р° ожившей апсарой, РЅРµ зная, что Тиллоттама исполняет собственную импровизацию РЅР° недавно написанную тамильским композитором Рави Дасом музыку «Слезы лотоса». Оставив множество интонаций РІ движениях СЂСѓРє, поражающих РІ классических танцах Индии, Тиллоттама отказалась РѕС‚ некоторых древних РїРѕР·, СѓРїРѕСЂРЅРѕ повторяемых блюстителями древних традиций. Полусогнутые, широко расставленные РЅРѕРіРё, знаменующие ничтожество человека, его СЃРІСЏР·СЊ СЃ землей Рё медленное восставание Рє небу. Зачем РѕРЅРё, если эти движения выглядят некрасивыми Сѓ самой лучшей танцовщицы или танцора? Тиллоттама следовала традиции танца Европы или Арабского Востока, восходящей Рє временам Эллады Рё Крита, очень строгой Рє эстетике РїРѕР· Рё движений РЅРѕРі, наиболее рафинированно выраженной РІ СЂСѓСЃСЃРєРѕРј классическом балете.

Для индийской танцовщицы это было дерзким новаторством, не оцененным ее европейскими зрителями. Однако танец понравился им гораздо больше традиционной индийской хореографии здесь, в Мадрасе, доведенной до высокого совершенства наследницами храмовых девадаси.

Лишь Даярам, с молитвенным восхищением следивший за своей возлюбленной, понимал все значение творчества танцовщицы и видел в ней будущее искусство Индии. Новый танец, за которым последует другой, третий. Она сможет повести за собой, отбрасывая накопившиеся в древнем искусстве ядовитые ошибки. Упреки спадут с нее, как горчичные дерна с острия шила, — так говорится в Дхаммападе — кодексе мудрости Южной Индии.

Ранняя тропическая ночь засияла луной. Погасив свет, Даярам распахнул широкое РѕРєРЅРѕ, Рё Тиллоттама продолжала танцевать РІ свете луны, настолько СЏСЂРєРѕР№, что РѕРЅ РЅРµ смягчил, Р° резче оттенил малейшие движения танцовщицы, ее ставшие почти черными СЂСѓРєРё Рё тонкие черты ее лица, будто вырезанные РёР· темного дерева.

РњСЏРіРєРёР№ полудетский голосок РІ магнитофоне запел «Песню любви». Р’ поразительном соответствии СЃ нею тело Тиллоттамы как Р±С‹ струилось, переливаясь скрытым чувством, вздрагивало, замирая РІ минутной тревоге. Песня умолкла, РІ тишине раздался резкий щелчок выключенного магнитофона. Леа бросилась целовать Тиллоттаму, РЅРµ скрывая заблестевших РІ лунном свете слез восторга. Более сдержанная РЎРёРјР° притянула Рє себе танцовщицу Рё прикоснулась щекой Рє ее щеке, как делала РІ далекой РРѕСЃСЃРёРё, поздравляя СЃРІРѕРёС… РїРѕРґСЂСѓРі Рё учениц СЃ удачным выступлением или спортивной победой. И, так же как Сѓ РЅРёС…, РѕРЅР° почувствовала твердость тела РІ неотошедшем напряжении Рё такую же отрешенность чувств, еще РЅРµ вернувшихся Рє обычному РјРёСЂСѓ.

— Берегите ее, великую драгоценность! — сказал Гирин художнику Рамамурти.

— Конечно! — отозвался Даярам с такой гордой и счастливой улыбкой, что комната как бы осветилась.

Рамамурти стал прощаться, поднялись Рё трое итальянцев, предложивших довезти РёРЅРґРёР№СЃРєРёС… друзей. Ивернев, еще РЅР° правах больного, вышел РЅР° веранду, Р° РЎРёРјР° СЃ Гириным спустились РІ сад, чтобы проводить гостей РґРѕ РІРѕСЂРѕС‚. Машина итальянцев стояла немного РІ стороне, РІ РєСЂСѓРіСѓ света СЏСЂРєРѕРіРѕ фонаря, как обычно, окруженного облаком ночных насекомых. Дальше Сѓ второго фонаря РїРѕРґ деревьями сидели РЅР° скамье люди.

Сима послала уходящим воздушный поцелуй и пошла к дому. Дорожка была узкой, и Гирин следовал за Симой по пятам, погруженный в какие-то размышления и односложно отвечавший на ее восхваления Тиллоттамы. Сима обернулась, посмотрев на мужа искоса и снизу. Взгляд этот почему-то действовал на Гирина совершенно неотразимо.

— Ты обращал внимание, какая глубокая у нее чернота волос? Они как сама ночь. Я поняла сегодня, увидев Тиллоттаму при лунном свете, — вот царица ночи в самом настоящем смысле.

— Да, у меня тоже ее волосы ассоциируются с покрывалом ночи.

— Это оттого, что они без малейшей рыжины. Иссиня-черные, как у наших цыган. Хотела бы я, чтобы у меня тоже были такие, а то ведь с каким-то красноватым, медным отливом. Тот же подцвет, что и у Сандры.

— Как на чей вкус, — очнулся наконец Гирин. — Мне кажется, что в цвете воронова крыла слишком много мрака, а у тебя сквозь черноту проглядывает огонь. Оттенок огня выдает тебя, и я давно раскрыл твою тайну.

— О чем ты говоришь? — воскликнула Сима, почему-то краснея.

— По мусульманским легендам, аллах сотворил человека из глины, а пери — из огня. Ты — пери, а я, как черепок, стал тверже и звонче…

— Ты милый, Иван!

— А что касается цыган, то ведь они — индийцы по происхождению, вернее дравиды. Я исповедую одну ересь, считая, что иссиня-черные волосы — кстати, они характерны для многих древних народов монгольского и дравидийского корня, — это пережиток большой древности. Свидетельство когда-то случившегося усиления коротковолновой радиации солнца, а может быть, и близкой вспышки сверхновой звезды, вызвавшей особую пигментацию волос и кожи…

Вдруг на улице послышался глухой хлопок, как если бы откупорили бутылку шампанского, потом второй и мужской вопль испуга, ярости и муки. Несколько секунд спустя гулко хлестнули выстрелы автоматического пистолета, смешавшиеся с криками. Гирин и Сима бросились к воротам. Ивернев, еще слабый на ногах, побежал по лестнице, упал и скатился на дорожку, оцарапав лицо и руки. На улице слышались крики, топот босых и обутых ног. Не больше трех минут прошло с момента прощания с друзьями…

Когда Сима с мужем скрылись в воротах, пятеро уезжавших стояли лицом к ним, махая на прощание. Первой повернулась Тиллоттама и вдруг заметила в группе людей, теснившихся около скамьи под деревом, знакомый профиль с длинным, будто стесанным, носом.

«Ахмед!» — подумала она, вздрогнув от полузабытой ненависти. Но лицо из прошлого исчезло, заслоненное двумя юношами в широких и пестрых рубашках навыпуск.

Тиллоттама стиснула руку Даярама. Он встревоженно наклонился, вопросительно глядя на ее побледневшее лицо.

— Поедем скорее! — тихо попросила Тиллоттама.

Леа вошла в машину, вставила ключ зажигания и открыла дверцу, приглашая Тиллоттаму.

Р’ это время РіСЂСѓРїРїР° людей отошла РѕС‚ скамьи, приближаясь Рє фонарю, РїРѕРґ которым стояла машина. Прежде чем кто-либо РїРѕРЅСЏР» происходящее, РѕРґРёРЅ РёР· РЅРёС… вытащил РёР·-РїРѕРґ рубашки длинноствольный пистолет СЃ ребристой металлической муфтой РЅР° конце дула. Что-то хлопнуло Рѕ Р±РѕСЂС‚ машины, задев Р±РѕРє Тиллоттамы. Сандра ринулась вперед, чтобы прикрыть Тиллоттаму, заводя СЂСѓРєРё Р·Р° СЃРїРёРЅСѓ, как это делает наседка крыльями, защищая цыплят. Хлопнул второй выстрел. Пуля, РїСЂРѕР±РёРІ СЂСѓРєСѓ Сандры, попала РІ Тиллоттаму. РћР±Рµ женщины упали как подкошенные. Р—Р° секунду РґРѕ этого Даярам, издав звериный вопль, прыгнул навстречу стрелявшему. РћРґРёРЅ РёР· спутников убийцы подставил ему РЅРѕРіСѓ. Даярам грохнулся РѕР± асфальт Сѓ самых РЅРѕРі человека СЃ пистолетом. Р’СЃРµ же РѕРЅ успел ухватиться Р·Р° РЅРѕРіРё убийцы, рванул РЅР° себя Рё РїРѕРґРјСЏР» негодяя, пытаясь вырвать оружие. Чезаре, старавшийся поднять раненых женщин Рё весь залитый РёС… РєСЂРѕРІСЊСЋ, яростным ударом СЃР±РёР» второго бандита Рё наклонился над Даярамом, РЅРµ замечая, что третий, пожилой Рё ранее РЅРµ замеченный РІ своей темной одежде, занес над РЅРёРј длинное, адской остроты шило. Мгновение — Рё шило вошло Р±С‹ РїРѕРґ лопатку итальянца, РїСЂРѕРЅР·РёРІ сердце, РЅРѕ РЅР° РїРѕРґРјРѕРіСѓ пришла Леа СЃРѕ СЃРІРѕРёРј тяжелым автоматическим пистолетом, который РѕРЅР° носила СЃ СЃРѕР±РѕР№ СЃРѕ РґРЅСЏ нападения РЅР° Чезаре. РќРµ колеблясь, РѕРЅР° выстрелила РїСЂСЏРјРѕ РІ черноусое лицо. Бандит СЂСѓС…РЅСѓР», тупо ударившись головой Рѕ камень фонарного цоколя. Оставшиеся бандиты отпрянули назад. Стрелявший отчаянным усилием вырвался РёР· цепких СЂСѓРє Даярама Рё нанес ему зверский удар пистолетом РїРѕ затылку. Слепо раскидывая СЂСѓРєРё СЃ растопыренными пальцами, Рамамурти уткнулся РІ асфальт. Убийца ужом выскользнул РёР·-РїРѕРґ него, поднимая оружие. Леа выстрелила СЃРЅРѕРІР°, РЅРѕ СЂСѓРєР° ее дрогнула, Рё убийца получил пулю РІ живот. РћРЅ согнулся Рё завыл, широко распяливая черный СЂРѕС‚. Теряя сознание РѕС‚ ужаса Рё отвращения, Леа выстрелила еще раз. Р’РѕР№ захлебнулся, убийца брякнулся перед итальянкой, Р° РѕРЅР°, Р±СЂРѕСЃРёРІ пистолет, закрыла лицо руками РІ припадке неодолимой тошноты.

Чезаре продолжал бороться с бандитом в пестрой рубашке. Он сознавал, что надо бежать к Тиллоттаме и Сандре, но не мог отпустить врага. Со всех сторон сбегались люди. Тяжело дышащая толпа стеной обступала место побоища, где в пыли катались Чезаре и бандит.

— Помогите же, берите его! — кричал Чезаре известные ему индийские слова.

Сухое хищное лицо с соструганным носом вынырнуло из-за спин.

— Что вы стоите? Бейте проклятых англичан! — вопил незнакомец на урду, тамили и на хинди. — Видите, мемсахиб зверски убила двух наших!

Тот, кто показался Тиллоттаме Ахмедом (и был им), рассчитал правильно. Толпа зашумела и надвинулась на оцепеневшую Леа и продолжавшего борьбу Чезаре. Как раз в этот миг из ворот выбежал Гирин. Опытом военного врача оценив обстановку, он кинулся к упавшим друг на друга женщинам. Они лежали мирно, будто застигнутые сном дети, и этот внезапный покой сулил самое худшее. На ходу обернувшись, Гирин бросил Симе по-русски:

— Беги к Мстиславу, звони в полицию! — Легко подняв Сандру и наскоро убедившись, что ранившая руку и скользнувшая по ребру пуля причинила только шок, он положил ее на сиденье автомобиля и стал на колени перед Тиллоттамой. Губы прекрасной танцовщицы, три минуты назад такие яркие, стали серыми, голубой оттенок омертвил смуглую кожу. Из полураскрытого по-детски рта вытекала темная струйка крови, обильно разлившейся по асфальту.

Большой военный опыт Гирина позволил ему мгновенно определить безнадежность ранения. Одним прыжком Гирин вскочил как раз вовремя, чтобы повелительным жестом остановить напиравшую толпу. Схватив молодого бандита за руку, Гирин оторвал его от художника и поставил на ноги. Бандит обмяк, уставив выкаченные глаза на Гирина. Чезаре поднялся, тяжело дыша, шагнул к Леа и, крепко встряхнув ее, что-то крикнул по-итальянски.

Ахмед выступил вперед, указывая на Гирина и Леа, и закричал, как в кошмаре, скаля зубы и закатывая глаза. Поднятая рука его сжала кривой нож. Еще несколько ножей появилось в темных кулаках собравшихся.

Гирин уставился пристальным, тяжелым, точно свинец, взглядом на Ахмеда. Пакистанец умолк, опустил руку, потом и глаза. Дикое напряжение его тела ослабло, кинжал звякнул об асфальт.

Гирин, сообразив, что слуга американца должен знать английский язык, громко и властно скомандовал:

— Поди сюда, убийца!

Ахмед покорно шагнул вперед, отделяясь от толпы, и тотчас люди, теснившиеся за тем, кто показался им вожаком, отступили.

— На колени!

Ахмед рухнул, его коленные чашки громко стукнули об асфальт.

Не теряя ни секунды, Гирин вернулся к Тиллоттаме. С горькой уверенностью он нащупал твердой рукой хирурга отверстие пули, вошедшей наискось с левого бока, почти у подмышки и направившейся слегка вверх. Гирин все понял. Пробив аорту там, где она очень близка к левому бронху, пуля разорвала и бронх. Вся кровь Тиллоттамы, гонимая сильным сердцем, в несколько секунд вылетела через рот.

Даже случись тут, в ту же минуту, хорошо оборудованная операционная, Красота Ненаглядная Даярама не имела бы надежды на спасение. Все было кончено. «Звезда Индии» закатилась навсегда.

Толпа в ужасе застыла, некоторые попадали на колени, крича: «Санниази! Санниази!» («Святой! Святой!») Молодой бандит простерся ничком около предводителя. А тот продолжал стоять под ярким светом фонаря на коленях, с опущенной головой и по-собачьи оскаленными зубами. Таким и застала его полицейская машина, вихрем ворвавшаяся в толпу.

Гнетущее молчание воцарилось в уютном доме Ивернева, где три часа назад раздавалось нежное пение «Слез лотоса». Гирин угрюмо шагал по диагонали гостиной. Сандра, искусно перевязанная, полулежала в кресле, переодетая в короткое для нее платье Симы. Леа курила сигарету за сигаретой, поглядывая на Чезаре, спрятавшего лицо в ладони и странно покачивавшегося. Ивернев в студии писал на портативной машинке: уезжая, он должен был оставить полиции свои показания.

— Доктор Гирин, — окликнула Сандра, — вы смотрели рану Даярама?

— Смотрел. Кость цела. Сильное сотрясение мозга.

— Когда же он очнется?

— Он должен был давно очнуться. Когда его увозили, я попросил врачей дать ему большую дозу снотворного. Чем позднее он проснется, тем лучше. Больше наберет сил.

— Лучше бы его убили вместе с ней, — поднял голову Чезаре.

— Пожалуй, да! Но насколько знаю индийские обычаи, хоронить Тиллоттаму, то есть сжечь ее, должен он сам. Придется отложить его госпитализацию. Я звонил профессору Витаркананде, и мне стало как-то спокойнее за Даярама.

— Боже мой, боже мой, наша Тиллоттама мертва! — Леа, все время крепившаяся, разразилась отчаянными слезами. — Мне… мне всегда казалось, что она бессмертна, так она была прекрасна! Какая же тоненькая ниточка — человеческая жизнь!

Чезаре привлек Леа, прильнувшую к нему, содрогаясь от рыданий. Наступившая наконец нервная разрядка была благодетельна для нее.

Гирин заложил руки в карманы и пошел на веранду, где и остался стоять, глядя на звезды.

Сима вошла в гостиную, вкатив перед собой столик с посудой и чайниками. Поискав глазами, она вышла на веранду. Широкая спина Гирина заслоняла фонарь уличного освещения. Он не то напевал почти неслышно, не то нашептывал, и Сима уже знала, что так он утешает сам себя в трудные минуты жизни. Она приблизилась бесшумно, понимая, что мужу нельзя мешать в такие моменты. Сима услышала слова романса «Ни отзыва, ни слова, ни привета» и поразилась глубине его значения, неожиданно открывшейся ей в горькой тоске этой ночи. Гирин, смотревший на высокие созвездия, опустил голову. Голос его дрогнул и прервался с последними словами — «Как в мрак ночной упавшая звезда». Сима не выдержала, всхлипнула и, обливаясь, слезами, бросилась на грудь к мужу.

— Вот и упала в вечный мрак «Звезда Индии», — пробормотала она. — Неужели нельзя было спасти ее, Иван, милый?

— Нельзя, зорюшка! Другая рана, но не эта! Не плачь, она ушла сразу, в полном расцвете красоты и сил. Для нее это хорошо! Куда хуже Даяраму!

— Я не могу… не могу примириться, — тихо всхлипывала Сима, — такая мерзкая, чудовищная жестокость! Почему так случилось, Иван?

— Знаешь, я впервые остро почувствовал, как рядом с великой любовью всегда тянется черная бездна. Очень верен образ звезды, упавшей во мрак. Это немилосердная несправедливость жизни в нашем мире. Человек озаряется и возвеличивается светом и теплом большой любви, но одновременно появляется чувство бездны потери. Не страх, он более конкретен и узок, а нечто гораздо большее, паника чудовищной утраты смысла всей жизни, когда впереди останется лишь непроглядная тьма.

Сима крепко поцеловала мужа и шепотом, словно боясь привлечь внимание темных сил, сказала, что черная пропасть на краю жизни ей также знакома.

— С той поры, как я накрепко полюбила тебя! — пояснила она.

Гирин молча гладил густые спутавшиеся волосы жены.

— Пойдем к людям! — наконец сказал он, увлекая Симу в гостиную.

Чезаре, увидев Гирина, поднялся и подошел к нему с официальным видом.

— Доктор Гирин, я должен сообщить вам, что продумал предложение ваше и Тислава. Я достану корону и передам ее вам! Как только на юге кончатся зимние бури, мы с капитаном Каллегари наймем корабль и сделаем это. Как можно скорее! Только я могу найти корону, а мало ли что может со мной случиться. Жизнь так хрупка. — Гирин задумался.

— РњРЅРµ кажется, что передача РєРѕСЂРѕРЅС‹ нам была Р±С‹ неправильным делом. Это древнейшая реликвия РёРЅРґРёР№СЃРєРѕР№ земли Рё принадлежит ее народу. Поэтому передача черной РєРѕСЂРѕРЅС‹ правительству Индии — справедливая вещь. Рђ нам, то есть опять-таки РЅРµ нам, Р° правительству Советской РРѕСЃСЃРёРё, следовало Р±С‹ отдать РѕРґРёРЅ РёР· серых кристаллов РєРѕСЂРѕРЅС‹. Потому что отец Мстислава открыл заново эти камни, потому что РѕРЅРё были Сѓ нас украдены Рё только СЃ нашей помощью понято РёС… значение. И еще потому, что РјС‹ сможем обнародовать эти исследования вопреки тайным делам, что задумываются людьми СЃ кольцами, искателями серых камней. Таково РјРѕРµ мнение. Пойдите Рє Мстиславу, спросите его. Наверное, РѕРЅ скажет вам приблизительно то же.

Чезаре порывисто пожал протянутую руку. Гирин спросил:

— Вы что-то хотите узнать у меня, но не решаетесь? Наберитесь храбрости. У меня ведь нет никаких комплексов, и потому можно спрашивать о чем угодно.

— Да, вы правы! Дело вот в чем, я видел, как вы… что вы можете сделать с человеком, даже с такой опасной змеей, как Ахмед…

— Иными словами, почему я просто не приказал вам отдать корону?

— Да, да!

— Ну, не говоря уже об этике и морали, гипноз ведь не чудо и его возможности очень ограничены. Любопытно, что его куда легче использовать на доброе, чем на злое дело. Отсюда и древнее поверье, что врожденный дар внушения пропадает, если его используют во зло людям.

Чезаре нехотя простился с русскими, казалось, накрепко вошедшими в его жизнь.

Билет Иверневу достался на ночной самолет «Эр Индиа», и геолог был огорчен, что не увидит напоследок снежного великолепия Гималаев.

В полутемном самолете под ровный гул моторов Ивернев, полузакрыв глаза, сосредоточенно думал, стараясь представить себе встречу с матерью. Евгения Сергеевна прислала ему в Дели письмо. В десятый раз он развернул уже потершийся листок бумаги. Огромный самолет вздрагивал и продолжал нести его домой, к тому, без чего он не представляет себе своей жизни. Но без Таты, и это теперь навсегда! Какое страшное слово! Только теперь он понял всю беспросветную тьму его отрицательного значения.

«Мой дорогой, — писала мать, — мне пришлось пережить еще горе. Тата пришла ко мне, прочитав „Дар Алтая“. Она знала, что ты далеко, и только потому пришла. Так она сказала, и я чувствую меньше свою вину, что не сумела удержать ее для тебя. Не смогла убедить. Иногда мне кажется, что права Тата, иногда — что ты, с твоей великолепной уверенностью в силе своей любви.

Тата призналась мне во всем. Войдя в дом как враг, вернее — как вор, она полюбила. Тебя и меня. Во всю силу великого контраста между тем, что она нашла в нашем доме, и ее жестоким прошлым и будущим. Между ласковой крепостью новой опоры в жизни, новых интересов, друзей и счастья любить и быть любимой. И еще сильнее от отчаянного сознания безвыходности своего положения, невозможности спасти свою любовь, не подвергая смертельной опасности не только себя, но и нас.

Тата плакала, как девчонка, говоря мне об этом, и я видела, что это правда.

Она вырвалась из державших ее цепких преступных лап и никогда не вернется к прошлому. Это сделала твоя любовь и моя тоже. Но она исчезнет навсегда в необозримых далях нашей страны. И не потому только, чтобы ускользнуть от мести преступной шайки. В недолгие недели у нас, когда она была любимой, красивой и чистой, любила сама и впервые поняла, какой королевой чувствует себя женщина в добром счастье, она забыла обо всем, кроме тебя.

Короткое счастье злополучной девушки не возродится. Она не способна прийти в наш дом, к тебе, ко мне, прощенным вором, потому что это вечно будет стоять между ней и нами. И единственное, что она могла сделать, — это уйти навсегда. И она ушла, сын!»

Ивернев понял, что мать права и Тата потеряна. Еще не было острой боли или тоски, рана безнадежности только начинала давать себя знать.

Виденное и испытанное им за прошедший трудный год — «перевертыш» — сделало его взрослее на несколько лет. Он пережил счастье и горе большой любви, увидел огромную страну с древней культурой и великим многообразием четырехсотмиллионного народа. Встретился с людьми, мудрыми, как Гирин, прекрасными, как Тиллоттама и Сима, ищущими, как Даярам, столкнулся с темными силами международных гангстеров…

Впервые осознал Ивернев, насколько сходны стремления людей к красоте, к яркой, насыщенной творчеством и пользой жизни в разных странах и эпохах. Стремления, остававшиеся неисполненными с незапамятных времен, пока не началась борьба за устройство нового общества в его стране. Общества, где, «взвешивая правое и взвешивая левое», по древней индийской поговорке, люди будут требовать от самих себя всегдашней ответственности за каждый поступок, слово и мысль — на пользу ли это людям?

— Нельзя понимать мое выражение о пути по лезвию бритвы буквально, — сказал ему Гирин на прощание, — это скорее высшая тонкость решений, исследований, законов и морали и, конечно, выбора направления.

И сам Ивернев, многому научившись, вернется в родной Ленинград познавшим простую мудрость: счастье не ищут, как золото или выигрыш. Его создают сами, те, у кого хватает сил, знания и любви.


2611524199530484.html
2611551634550639.html
    PR.RU™